» » » Любовник Смерти


Информация к новости
  • Просмотров: 2 428
  • Автор: AdminVladelec
  • Дата: 29-05-2020, 11:45
  • 0
29-05-2020, 11:45

Любовник Смерти

Категория: Литература / Другое

Борис Акунин

Любовник Смерти

(отрывок)

- Зачем вы разделись? - с тревогой спросил седой. - Не пойдете же вы в таком виде по улице?
- Прошу извинить за д-дезабилье, господа, но у меня совсем мало времени. Нам с этим юношей пора делать следующий визит. - Эраст Петрович повернулся к Скорику. - Сеня, не стой, как памятник задумчивому П-Пушкину, раздевайся. Прощайте, господа.
Гвиры снова переглянулись, и тот, что старше, сказал:
- Что ж, доверимся вам. Теперь у нас все равно нет иного выхода.
Оба с поклоном удалились, а инженер достал из мешка черкеску с газырями, мягкие кожаные чувяки, папаху, кинжал на ремешке и в два счета обратился в кавказца. Сенька во все глаза глядел, как господин Неймлес приклеивает поверх своих аккуратных усиков другие, смоляной черноты, и такого же колера разбойничью бороду.
- Вы прямо Имам Шамиль! - восхитился Скорик. - Я в книге на картинке видал!
- Не Шамиль, а К-Казбек. И не имам, а абрек, спустившийся с гор, чтоб завоевать город неверных гяуров, - ответил Эраст Петрович, меняя седые брови на черные. - Разделся? Нет-нет, догола.
- К кому мы теперь? - спросил Сенька, обхватив руками бока - не больно-то жарко было нагишом стоять.
- К его сиятельству, твоему бывшему п-патрону. Надень вот это.
- Какому сия... - Сенька не договорил, поперхнулся. Так и застыл, держа в руках что-то шёлковое, невесомое, вынутое инженером все из того же мешка. - К Князю?! Да вы что?! Эраст Петрович, миленький, он же меня порешит! И слушать ничего не станет! Увидит - и сразу завалит! Он бешеный!
- Да нет же, не так. - Господин Неймлес развернул короткие шёлковые подштанники с кружавчиками. - Сначала п-панталоны, потом чулки с подвязками.
- Бабское бельё? - разглядел Скорик. - Зачем оно мне?
Инженер извлёк из мешка платье, высокие ботинки на шнуровке.
- Вы что, хотите меня девкой нарядить?! Да я лучше сдохну!
Это у них с Масой с самого начала так задумано было, догадался Сенька. Потому и рожу бритвой обскребли. Ну уж кукиш! Сколько можно измываться над человеком?
- Не надену и всё тут! - решительно объявил он.
- Дело твоё, - пожал плечами Эраст Петрович. - Но если Князь тебя узнает, то обязательно, как ты выражаешься, з-завалит.
Сенька сглотнул.
- А без меня, обойтись никак невозможно?
- Возможно, - сказал инженер. - Хоть это и затруднит мою з-задачу. Но дело даже не в этом. Тебе потом будет стыдно.
Немного посопев, Скорик натянул скользкие девчачьи портки, чулки в сеточку, красное платье. Эраст Петрович надел на страдальца светлый парик с букольками, стёр с лица густую жидовскую конопатость, зачернил ресницы.
- Ну-ка, губы т-трубочкой.
И жирно намазал Сенькин рот сладко-пахучей помадой.
После протянул зеркальце:
- Полюбуйся, какая вышла красотка.
Скорик не стал смотреть, отвернулся.
 
 
КАК СЕНЬКА СТАЛ МАМЗЕЛЬКОЙ
 
- Хоп-хоп, чумовые! - гаркнул лихач на вороных, и красавцы кони встали, как вкованные. Коренник изогнул точёную шею, покосился на извозчика бешеным глазом, топнул по булыжнику кованым копытом - полетели искры.
Хорошо подкатили к нумерам "Казань", важно. И Боцман, что со своей тележки свистульками торговал, и толпившаяся вкруг него мелюзга повернулись к шикарному (три рубля в час!) ландо, уставились на кавказца и его спутницу.
- Здэсь жди! - велел джигит лихачу, кинул блесткий золотой империал.
Спрыгнул, не коснувшись ногой подножки. Ряженого Сеньку взял за бока и легко поставил наземь, двинулся прямо к воротам. Боцману сказал не заветное "иовс", как Скорик учил, а коротко, веско обронил:
- Я - Казбек.
И Боцман ничего, в дудку не шумнул, только прищурился. Кивнул восточному молодцу - заходи, мол. На Сеньку глянул мельком. Можно сказать, вовсе не заинтересовался его персоной, отчего тугой узел, закрутившийся у Скорика в брюхе, малость поослаб.
- Г-грациозней, - сказал во дворе Эраст Петрович своим обычным голосом. - Не маши руками. Двигай не плечами, а бёдрами. Вот так, хорошо.
На стук дверь приоткрылась, высунулся незнакомый Сеньке парнишка. Новый шестёрка, догадался Скорик, и в сердце - надо же - будто шильцем кольнуло. Взревновал, что ли? Чудно.
Пацанок Сеньке не понравился. Плоскорылый какой-то и глаза жёлтые, чисто у кота.
- Чего надо? - спросил.
Господин Неймлес и ему сказал то же:
- Я - Казбек. Князю скажи. (У него выговорилось "Кинязу".)
- Какой ещё Казбек? - шмыгнул носом шестой, и был немедленно ухвачен за этот самый нос двумя железными пальцами.
Абрек гортанно выругался, сочно приложил плоско-рылого башкой о косяк, потом оттолкнул - тот грохнулся на пол.
Тогда Казбек вошёл, переступил через лежащего и решительно зашагал по коридору. Сенька, ойкая, поспевал следом. Оглянулся, увидел, что шестёрка держится за лоб, ошеломлённо хлопает глазами.
Ой, Господи-Господи, что ж это будет-то?
В большой комнате Авось и Небось, как всегда, резались в карты. Сала не было, но на кровати, положив ноги в сапогах на решётку, лежал Очко и чистил ножиком ногти.
К нему-то кавказец и направился.
- Ты валет? К Князю веди, говорить хочу. Я - Казбек.
Близнецы перестали шлёпать картами. Один (так Сенька и не научился разбирать, кто из них кто) подмигнул барышне, другой тупо воззрился на серебряный кинжал, висевший на поясе у гостя.
- Казбек надо мною. Один в вышине, - безмятежно улыбнулся Очко и пружинисто поднялся. - Пойдёмте, коли пришли.
Ни о чём не спросил, просто повёл и всё. Ох, не к добру.
Князь сидел за столом страшный, опухший - не иначе, пил много. На красавца, каким Скорик его впервые увидал (всего-то месяц тому!) был мало похож. И рубашка, хоть из атласа, какая-то мятая, сальная, и кудри спутаны, и физиономия небрита. На столе кроме пустых бутылок и всегдашней склянки с огурцами почему-то стоял золотой канделябр без свечей.
Сенькин враг поднял на вошедших мутные глаза, спросил кавказца:
- Ты кто? Чего тебе?
- Я - Казбек.
- Кто?
- Должно быть, тот самый, что недавно с Кавказа приехал с двадцатью джигитами, - негромко сказал Очко, опёршись о стену и складывая руки на груди. - Я тебе говорил. Три месяца как появились. Марьинских фартовых прижали, девок под себя забрали и все керосиновые лавки.
Абрек усмехнулся - вернее, дёрнул углом рта.
- Вы, русские, в наши горы пришли и не уходите. А я к вам пришёл и тоже уйду не скоро. Соседи будем, Князь. Соседи по-разному жить могут. Можно резать друг друга, это мы умеем. А можно быть кунаками. По-вашему - кровными братьями. Выбирай, как хочешь.
- Мне один хрен, - лениво ответил Князь. Опрокинул стопку, закусывать не стал. - Живи, пока под ногами не мешаешься, а надоешь - можно и порезаться.
Очко вполголоса предупредил:
- Князь, с ними так нельзя. Он один пришёл, а остальные, надо полагать, вокруг затаились. Свистнет - возьмут нас в кинжалы.
- Пускай берут, - процедил Князь. - Поглядим, кто кого. Да ладно, Очко, ты очко-то не поджимай. - Он засмеялся, довольный шуткой, которая по-культурному называлась "каламбур". - Чего набычился, Казбек? Я смеюсь. Князь - человек весёлый. Кунаками так кунаками. Давай поручкаемся.
Встал и руку протянул. У Скорика немножко отлегло, а то уж думал все, со святыми упокой.
Однако абрек руку жать не захотел.
- У нас в горах пальцы тискать мало. Делом нужно доказать. Кунак кунаку самое дорогое подарить должен.
- Да? - Князь махнул рукой от плеча. - Ну, проси чего хочешь. У Князя душа как скатерть - белая да широкая. Вот, гляди. Подсвечник червоного золота. Давеча у одного купчины взял. Хошь подарю?
Казбек отрицательно покачал головой в косматой папахе.
- А чего хочешь? Говори.
- Смерти хочу, - тихо, яростно сказал кавказец.
- Чьей смерти? - опешил Князь.
- Твоей. Говорят, она для тебя дороже всего. Вот и отдай мне её. Тогда будем с тобой кунаки до гроба.
Скорик первым допетрил, про что речь, и зажмурился от ужаса. Ну, теперь точно всё. Сейчас кровянка фонтаном брызнет, и его, Сенькина, тоже. Ой, мама-мамочка, встречай с ангелами своего сынка Сеню.
Очко тоже сообразил. С места не двинулся, но пальцы правой руки тихонько скользнули в рукав левой. А там, в рукаве, ножики на кожаной манжетке. Как метнёт парочку, тут гостям дорогим и амба.
До Князя последнего дошло. Он рот разинул, ворот рванул, стали видны вздувшиеся на шее жилы, а крик пока ещё не выплеснулся - от свирепости перехватило горло.
Казбек же как ни в чём не бывало продолжил:
- Отдай мне свою женщину, Князь. Хочу её. А я тебе вот, лучшую из своих мамзелек привел. Стройная, гибкая, как горная коза. На, бери. Не жалко.
И Сеньку на середку комнаты вытолкнул.
- А-а! - взвизгнул Скорик. - Мама!
Но его писка почти что не слышно было - так громко взревел Князь:
- Зубами! Глотку! Падаль!!!
Схватил со стола большую двузубную вилку, чем огурцы достают, и хотел броситься на абрека, но у того в руке откуда ни возьмись блеснул маленький чёрный револьвер.
- Ты - руки на плечи! - приказал Казбек валету, а Князю вовсе ничего не сказал, только глазом сверкнул.
Очко приподнял бровь, оценивающе разглядывая чёрную дырку дула. Показал кавказцу пустые руки, коснулся пальцами плеч. Князь, заматерившись, швырнул вилку на пол. Он смотрел не на револьвер, а в глаза обидчику и в ярости грыз собственные губы - по подбородку стекла красная струйка крови.
- Всё одно убью! - хрипло крикнул он. - И в Марьиной Роще достану! За это - кишки вырву, на колбасу пущу!
Казбек поцокал языком:
- Вы, русские, как бабы. Мужчина не кричит, тихо говорит.
- Так она и с тобой, с тобой?! - не слушал Князь. Смахнул злую слезу, заскрежетал зубами. - Стерва, сука, нет больше моего на неё терпения!
- Я к тебе как к мужчине пришёл, честно. - Абрек сдвинул густые чёрные брови, голубые глаза сверкнули холодным пламенем. - Мог украсть её, но Казбек не вор. По-хорошему говорю: дай. Не дашь - тогда по-плохому возьму. Только думай сначала. Не даром беру...
Он показал на съёжившегося Сеньку.
Князь оттолкнул ни в чём не повинного Скорика так, что тот отлетел к стенке и сполз на пол:
- На кой мне твоя лахудра мазаная!
Хоть Сенька и ушибся плечом, хоть и было ему страшно, но эти слова, вроде бы обидные, прозвучали для него слаще музыки. Не нужен он Князю, слава те Исусе!
- Мамзельку я тебе так, в довесок даю, чтоб без бабы не остался, - засмеялся джигит. - А самое дорогое, что у меня есть и что я тебе подарю - серебро, много серебра. У тебя никогда столько не было...
- Я тебе это серебро в пасть вобью, свинья поганая! - перебил Князь и ещё долго выкрикивал бессвязные угрозы и ругательства.
- "Много" - это сколько, уважаемый? - спросил Очко, когда Князь захлебнулся ненавистью и умолк.
- Не одна телега нужна, чтоб увезти. Знаю, вы давно то серебро ищете, а нашёл я. За Смерть - отдам.
Князь хотел было снова раскричаться, но Очко поднял палец: тихо, молчок.
- Ты про клад ерохинского каляки? - вкрадчиво спросил валет. - Нашёл, значит? Ох, ловок, сын Кавказа.
- Да, теперь клад мой. А захотите - будет ваш. Князь мотнул головой, будто бык, отгоняющий слепней.
- Смерть не отдам! За все серебро и золото не отдам! Никогда она не будет твоя, пес!
- Она уже моя. - Кавказец погладил свободной рукой бороду. - Как хочешь, Князь. Я по-честному пришёл, а ты меня "псом" назвал. Я знаю уже: у вас на Москве по всякому ругаться можно, но за "пса" на нож ставят. Будем резаться. У меня нукеров больше, чем у тебя, и каждый - орёл.
Он попятился к двери, по-прежнему держа револьвер наготове. Сенька вскочил, прижался к черкеске плечом.
- Куда, гад?! - заорал Князь. - Живым не уйдёшь! Давай, пали! Мои волки тебя завалят!
В дверь сунулся один из близнецов:
- Князь, ты че шумнул? Звал?
Ни на миг не отводя глаз от Князя и Очка, абрек схватил Авося-Небося левой рукой пониже подбородка, подержал так секундочку-другую и выпустил. Парень осел кулём, кувыркнулся набок.
- Погоди, уважаемый! - сказал Очко. - Не уходи. Князь, человек к тебе с миром пришёл, по-хорошему. Бабой больше, бабой меньше - какая разница. Что братаны скажут? - И дальше заговорил стихами. - Полно, Князь, душа моя, это чудо знаю я.
Эге, вспомнил Сенька, а стихи-то знакомые. Это Царевна Лебедь князь Гвидону так говорила: мол, не пузырься, всё тебе обустрою в лучшем виде.
Но хитровский Князь сказку, похоже, не читал и захлопал на Очка глазами. Тот тоже мигнул, но только не двумя глазами, а одним - Сеньке сбоку хорошо видно было.
- Клад, говоришь? - хмуро пробурчал Князь. - Ладно. Если на калякин клад - меняюсь. Но серебро вперёд.
- Слово? - спросил Казбек. - Фартовое?
- Фартовое, - подтвердил Князь и, как положено при клятве, большим пальцем себя по горлу чиркнул, но Сенька опять углядел каверзу: левую-то руку Князь за спину убрал - не иначе кукишем сложил, отчего фартовой клятве выходила цена грош. Надо будет после Казбеку, то есть Эраст Петровичу, про это подлое коварство рассказать.
- Хорошо. - Джигит головой кивнул, оружие спрятал. - Ночью приходите в Ерошенковский подвал, в самый дальний, где тупик. Вдвоём приходите - больше нельзя. В три часа с четвертые, ровно. Придете раньше или позже - уговору конец.
- Придем вдвоём, а твои волки нас порежут? - прищурился Князь.
- Зачем для этого в подвал ходить? - пожал плечами Казбек. - Хотели бы - и так вас на кебаб нарезали. Мне на Москве верные кунаки нужны, кому верить можно... Встретят вас там, в подвале. Отведут, куда нужно. Когда увидишь, кто встретит, поймёшь: Казбек мог ничего тебе не давать, даром взять.
Князь открыл было рот что-то сказать (судя по оскалу - злое), но Очко положил ему руку на плечо.
- В три пятнадцать пополуночи будем, уважаемый. Слово, фартовое.
Вот валет поклялся безо всяких хитростей, обе его руки были на виду.
- Так не берёшь мамзельку? - спросил кавказец у Князя уже в дверях.
Сенька закоченел. Ай, Эраст Петрович, погибели моей хотите? Николай-Угодник, Матушка-Заступница, не дайте пропасть!
Но Князь, скости ему за это Боже тыщу лет адских мучений, вместо ответа лишь харкнул на пол.
Обошлось.



КАК СЕНЬКА СТАЛ ФУРСЕТКОЙ


На улице, как сели на лихача да малость отъехали, Сенька, горько вздохнув, сказал:
- Спасибо вам, Эраст Петрович, за вашу ласку-заботу. Вон как вы с верным человеком поступаете. А если б Князь сказал "давай свою мамзельку"? Неужто отдали бы меня на погибель и растерзание?
- За угол повэрнешь - стой! - приказал извозчику неблагодарный инженер все тем же "кавказским" голосом. И ответил на попрек, только когда вылезли из пролетки.
- Для Князя существует только одна женщина. Ни на одну д-другую он и смотреть не захочет. Мне нужно было, Сеня, чтобы ты выглядел перепуганным - для большей достоверности нашей маленькой интермедии. У тебя это отлично п-получилось.
Лишь теперь Сенька сообразил, что в маскарадном обличье - хоть старого жида, хоть дикого горца - Эраст Петрович совершенно не заикался. Вот ведь удивительно. Припомнил и то, что инженер проделал всю работу в одиночку, от напарника никакой помощи ему не было. И стало Скорику стыдно. Больше всего за то, как трусил, Матушку-Богородицу и Николая-Угодника на подмогу звал. Хотя чего стыдиться-то? Чай, живой человек, не истукан навроде господина Неймлеса. Такому молитва без надобности, вот и Маса-сенсей про это говорил.
Они шли по Покровке, мимо Троицы что на Грязях, мимо пышного Успенского храма.
- А вы никогда Богу не молитесь? - спросил Сенька. - Это потому что вы совсем ничего не боитесь?
- Почему не боюсь? - удивился Эраст Петрович. - Боюсь. Страха не знают лишь люди, начисто лишённые воображения. А раз боюсь, то стало быть, и молюсь иногда.
- Врёте!
Инженер вздохнул:
- Нужно говорить "лжёте", а лучше бы без крайней надобности совсем такого не г-говорить, потому что... - он сделал неопределённый жест.
- ...Можно за это схлопотать по лицу, - догадался Сенька.
- И поэтому тоже. А молитва у меня, Сеня, вот какая, один священник научил: "Упаси меня, Господи, от кончины медленной, мучительной, унизительной". Вот и вся молитва.
Скорик задумался. Про медленную смерть понятно - кому охота десять лет в параличе лежать или высохнуть заживо? Про мучительную тоже ясно.
- А унизительная смерть это какая? Когда человек помер, а все на него плюют и ногами пинают?
- Нет. Христа тоже били и унижали, но что ж в его смерти постыдного? Я другого всю жизнь боюсь. Боюсь умереть так, чтобы все потешались. Одно это про тебя потом и будут помнить. Скажем, французского президента Фора будут помнить не за то, что он покорил М-Ма-дагаскар и заключил альянс с Россией, а за то, что его превосходительство испустил дух, пребывая на любовнице. От былого вождя нации остался скверный анекдот: "Президент умер при исполнении обязанностей - во всех смыслах". Даже на кладбищенском памятнике беднягу изобразили лежащим в обнимку со знаменем республики. Люди проходят мимо и хихикают... Вот какой участи я боюсь.
- С вами такого конфуза приключиться не может, - успокоил инженера Сенька. - Вы здоровьем крепкий.
- Не такой, так другой. Судьба любит подшутить над теми, кто слишком заботится о своём д-достоинстве. - Эраст Петрович усмехнулся. - К примеру, помнишь, как мы с тобой сидели в ватер-клозете, а Упырь услыхал шум и выхватил револьвер?
- Ещё бы не помнить. Посейчас дрожь пробирает.
- Не "посейчас", а "даже сейчас". Так вот, если б Упырь через дверь палить начал, то положил бы нас обоих прямо поперёк с-стульчака. Красивая была бы смерть?
Скорик представил, как они с Эрастом Петровичем лежат друг на дружке поперёк фарфорового горшка и кровь стекает прямо в поганую трубу.
- Не сказать, чтобы сильно красивая.
- То-то. Не хотелось бы так умереть. Глупая слабость, сам понимаю, но ничего не могу с собой поделать.
Господин Неймлес виновато улыбнулся и вдруг остановился - аккурат на углу Колпачного переулка.
- Ну вот, Сеня, здесь наши пути расходятся. Я должен заглянуть на почту, отправить одно важное п-письмо. Ты же далее действуешь без меня.
- Чего это? - насторожился Скорик. Какую новую муку уготовил ему коварный Эраст Петрович?
- Пойдешь в полицейский участок, передашь приставу Солнцеву письмо.
- Только и всего? - Сенька подозрительно прищурился.
- Т-только и всего.
Ну это ещё ладно, письмо отнести - дело небольшое.
- Тряпьё бы бабское снять и краску с хари смыть, - все же проворчал Скорик. - От людей срамно.
- Перед людьми стыдно, - поправил занудный инженер. - Нет времени переодеваться, оставайся уж как есть. Так будет безопасней.
У Сеньки по сердцу будто кошка когтистой лапой провела. Безопасней? Это в каком таком значении?
А господин Неймлес нехорошую кошку ещё пуще распалил.
- Ты юноша с-смышленый, - говорит, - действуй по ситуации.
Достал из кармана два конверта. Один отдал Сеньке, второй оставил себе.
Скорик хотел почесать грудь, чтоб кошка поменьше царапалась, да наткнулся на мягкое - это Эраст Петрович под платье ваты напихал, на предмет женской натуры.
- А то давайте лучше я на почту сбегаю, а вы к приставу? - без большой надежды предложил Сенька.
- Мне в п-полиции показываться ни к чему. Держи письмо. Отдашь полковнику из рук в руки.
Конверт был ненадписанный и даже незаклеенный.
- Это чтоб ты не тратил время на покупку нового, - объяснил господин Неймлес. - Всё равно ведь прочтешь. Ничего-то от него, премудрого змея, не утаишь.
Ста шагов один пройти не успел - сзади налетел кто-то, облапил за ватные сиськи.
- У, сдобная-рассыпчатая, посластимся? - жарко шепнули Сеньке в ухо.
Он повернул голову - небритая рожа, сивухой от неё несёт, луком.
Вот оно каково, девушке одной по Хитровке ходить.
Сначала Скорик хотел просто пугануть похабника, сказать, что Студню, самому главному из хитровских котов, на такое озорство пожалуется, но незваный ухажёр ещё лизнул мнимую мамзельку в шею, и тут уж Сенькино терпение кончилось.
По всей японской науке он сначала выдохнул весь воздух, чтоб корень силы переместился из груди в живот, врезал ухажёру каблуком по голяшке, а когда тот, охнув, лапищи разжал, Скорик проворно развернулся и ткнул ему, суке, пальцем под ложечку.
Сладострастник сел на корточки, за брюхо схватился, и лицо у него стало серьезное, задумчивое. Вот-вот, подумай, как себя с девушками вести.
Зашёл в подворотню, где потише. Развернул письмо.
"Милостивый государь Иннокентий Романович!
Мне стало известно из достоверного источника, что Вам стало известно из достоверного источника о моём приезде в Москву. Хоть мы с Вами никогда не симпатизировали друг другу, однако же надеюсь, что разгул жестокой преступности на вверенной Вам территории тревожит Вас, слугу закона, не менее, чем меня, человека, давно отошедшего от прежней службы и московских забот. Посему хочу сделать Вам деловое предложение.
Нынче ночью я соберу в некоем удобном месте главарей, двух опаснейших московских банд, Князя и Упыря, и мы с Вами произведём их задержание. Условия того места не позволяют взять с собой большого количества людей - Вам придётся ограничиться всего одним помощником, так что выберите самого опытного из полицейских. Уверен, что для ареста Князя и Упыря нас троих будет достаточно.
Особа, которая передаст Вам это письмо, о деле ничего не знает. Это обычная уличная девушка, простая душа, которая взялась выполнить моё поручение за небольшую плату, поэтому не утруждайтесь расспросами.
Я заеду за Вами в двадцать минут четвёртого пополуночи. Будучи человеком умным и честолюбивым, Вы несомненно сообразите, что вовсе ни к чему докладывать о моём предложении начальству. Наградой Вам будет самое большее - некоторая благосклонность городских властей. Однако я ведь не преступник, в розыск не объявлен, так что чинов и орденов Вы доносительством не выслужите. Гораздо больше дивидендов Вы приобретёте, согласившись принять участие в затеянном мною предприятии. Фандорин".
Что такое "дивиденды", Скорик знал (это когда деньги ни за что платят), а вот последнего слова не понял. Наверно, оно означало "адье", или "примите и проч.", или "засим остаюсь" - в общем, то, что в конце письма для красоты пишут. "Фандорин" - звонко. Надо запомнить на будущее.
Лизнул конверт языком, заклеил, а через пару минут уже входил во двор Третьего Мясницкого участка.
Проклятое место, тьфу на него. Придумано, чтобы мучить человеков, жизнь им утеснять, и без того не шибко просторную.
У ворот со снятыми шапками стояли несколько извозчиков - нарушители уличного порядка. Пришли снятые с пролёток номера выкупать. Это рубликов семь, да и то, если сильно покланяться.
В самом дворе толпились кружком мужики в подпоясанных рубахах. По виду - артель хохлов-плотников, приехавшая в Москву на заработки. Старшой, с вислыми усами, ходил с шапкой по кругу, остальные бережно ссыпали серебро и медь. Понятно: работали у застройщика без нужной бумажки, теперь псы у них половину денег оттяпают. Обыкновенное дело.
Раньше, при прежнем приставе, говорят, тут такого беспардонства не было, но каков поп, таков и приход.
Едва Сенька толкнул клеёнчатую дверь и вошёл в тёмный, заплёванный коридор, как его ухватил за подол наглый, мордатый псина с нашивками.
- Ишь какая, - говорит. Подмигнул и как ущипнёт за бок, руки бы ему, сволочи, поотрывать. - Чтой-то я тебя раньше не видал. Жёлтый билет выправлять? Так это ко мне. Пойдём.
И уж за локоть ухватил, хочет тащить куда-то. И ведь брешет, поди, про билет - просто девушкой задарма попользоваться хочет.
- Мне к господину полковнику, - строго пискнул Сенька. - Письмо передать, важное.
Пёс и отцепился. Иди, говорит, прямо, а потом направо. Его высокоблагородие там сидят.
Скорик пошёл, куда сказано. Мимо курятника, где отловленные бродяги сидят, мимо запертых камер с ворами-преступниками (те, сердешные, пели про чёрного ворона - заслушаешься). Потом коридор почище стал, посветлей и привел Сеньку к высокой кожаной двери с медной табличкой "Пристав. Полковник И. Р. Солнцев".
На деликатный Сенькин стук строгий голос из-за двери сказал:
- Ну?
Скорик вошёл. Пискляво поздоровавшись, протянул письмо:
- Вот, просияй передать самолично.
И хотел немедленно ретироваться, но пристав негромко рыкнул:
- Ку-да?
Грозный полковник сидел за столом, ел яблоко, отрезая дольки узким ножиком. Вытер лезвие салфеточкой, потом нажал какую-то кнопку, и клинок с железным щёлчком спрятался.
Распечатывать конверт Солнцев не спешил, внимательно разглядывал посетительницу, особенно задержался взглядом на фальшивом бюсте (эх, перестарался господин Неймлес, больно много ваты понапихал).
- Кто такая? Гулящая? Имя?
- С-Санька, - пролепетал Скорик. - Александра. Александрова.
- Что за письмо? От кого?
Солнцев подозрительно ощупал конверт, посмотрел на свет.
Чего говорить-то?
- Клиент один дал... Наказал: самому господину полковнику, говорит, передай, в собственные руки.
- Хм, тайны бургундского двора, - пробормотал пристав, вскрывая конверт. - Стой здесь, Александрова. Жди.
Быстро пробежал письмо глазами, дёрнулся, расстегнул крючок на жестком вороте, облизнул губы и стал читать сызнова. Теперь читал долго, будто пытался разглядеть что-то между строчками.
Сенька даже соскучиться успел. Хорошо на стене фотокарточки висели и газетные вырезки в рамках, под стёклами.
Интересней всего была картинка из журнала. На ней, молодцевато подбоченясь, стоял Солнцев, помоложе, чем сейчас, а рядом, в поставленном на попа дощатом гробу - усатый дядька с чёрной дыркой во лбу. Внизу подпись: "Молодой околоточный надзиратель кладёт конец преступной карьере Люберецкого Апаша".
Ниже статья, без картинки, но зато с большущим заголовком: "Арестована шайка фальшивомонетчиков. Браво, полиция!"
Фотография, без подписи: Солнцеву жмёт руку сам князь-губернатор его высочество Симеон Александрович - тощий, огромадного роста, да ещё подбородок задрал, а пристав, наоборот, наклонился и коленки присогнул, но рожа, то есть лицо, улыбчивое и довольное-предовольное.
Ещё статья, не шибко старая, не успела пожелтеть: "Самый молодой участковый пристав Москвы", из "Ведомостей московской городской полиции". Сенька прочёл начало: "Блестящая операция по арестованию банды хамовнических грабителей, выданных одним из членов сего преступного сообщества, вновь заставила говорить о таланте подполковника Солнцева и обеспечила ему не только внеочередное производство в чин, но и назначение в один из труднейших и приметнейших участков Первопрестольной, на Хитровку..."
Дальше прочесть не успел, потому что пристав сказал:
- Тэк-с. Ин-те-ресное послание.
Оказалось, что смотрит он при этом уже не на письмо, а на Сеньку, и нехорошо смотрит, словно собирается развинтить его на детали и понять, что там у Сеньки внутри.
- Ты, Александрова, чья? Кто твой кот?
- Я сама по себе, вольная, - немножко поколебавшись, ответил Скорик. Назовёшь какого-нибудь кота, хоть того же Студня, а вдруг полковник проверить вздумает? Есть, мол, у тебя, Студень, такая мамзелька? Неаккуратно выйдет.
- Это ты раньше была вольная, - недобро улыбнулся пристав. - Да вся вышла. С сего дня будешь на меня фурсетить. Девка ты, по всему видно, шустрая, глазастая. И собой недурна, грудастенькая. Голосишко, правда, противный, но тебе ведь не в опере петь.
И хохотнул. Вот, гад, в фурсетки решил приписать! Это мамзелек, которые псам на своих кукуют, так зовут. За такое, если фартовые или воры узнают, расплата одна - кишки наружу. Если найдут где гулящую с распоротым брюхом, всем ясно, за что её. А уж кто - это поди вызнай. И всё же немало мамзелек, которые фурсетствуют. Само собой, не от хорошей жизни. Прижмёт такой вот подлый пес - попробуй открутись.
Сеньке-то что, фурсеткой так фурсеткой, однако уважающая себя мамзелька должна была покобениться.
- Я девушка честная, - сказал он гордо. - Не из тех шалав, которые псам на своих кукуют. Ищите себе других кукушек.
- Что-о?! - заорал вдруг пристав таким ужасным голосом, что Скорик обмер. - Это ты кого "псами" назвала, стеррррва?! Ну, Александрова, за это я на тебя штраф запишу. На уплату - три дня. А потом знаешь, что будет?
Сенька помотал головой - испуганно, и уж безо всякого притворства.
А Солнцев с крика перешёл на вкрадчивость:
- Объясню. Если ты мне в три дня штраф за оскорбление не выплатишь, я тебя на ночь в третью камеру запру. Там у меня знаешь кто? Преступники, больные чахоткой и сифилисом. По новому гуманному указу велено держать их отдельно от прочих арестантов. Они ночку с тобой поиграются, а там поглядим, что к тебе скорей привяжется - французка или чахотка.
Похоже, пора было от девичьей гордости отходить.
- Чем же я заплачу, - плачущим голоском сказал Сенька. - Я девушка бедная.
Полковник хмыкнул:
- Так бедная или честная?
Скорик потер рукавом глаза - вроде как слёзы смахивает. Жалостно шмыгнул носом. Мол, вся я ваша, делайте со мною что хотите.
- То-то. - Солнцев перешёл с угрожающего тона на деловой. - Ты с человеком, который тебе письмо дал, спала?
- Ну, - осторожно сказал Сенька, не зная, как лучше ответить.
Пёс покачал головой:
- Надо же, как опростился наш чистоплюй. В прежние времена нипочем бы с гулящей не спутался. Видно, нашёл в тебе что-то. - Он вышел из-за стола, взял Скорика двумя пальцами за подбородок. - Глазки живые, с чертенятами. Хм... Где дело было? Как?
- У меня на квартере, - принялся врать Сенька. - Очень уж барин жаркий, прямо огонь.
- Да, он ходок известный. Вот что, Александрова. Штраф ты мне выплатишь следующим манером. Скажешь этому человеку, что влюбилась в него до безумия или ещё что-нибудь выдумаешь, но смотри, чтобы при нём была. Раз он в тебе что-то усмотрел, то, верно, не прогонят. Он у нас джентльмен.
- Где ж мне его сыскать? - пригорюнился Сенька.
- Про это я тебе завтра скажу, - загадочно улыбнулся пристав. - Давай жёлтый билет. У меня пока полежит. Для верности.
Ай, незадача. Скорик глазами захлопал, чего сказать - не знает.
- Что, нету? - Солнцев хищно овклабился. - Без билета промышляешь? Хороша. А ещё фурсетить брезговала. - Эй! - заорал он, повернувшись к двери. - Огрызков!
Вошёл городовой, встал навытяжку, истово выпучил на начальство глаза.
- Эту сопроводишь до дому, куда укажет. Изымешь вид на жительство, привезёшь мне. Так что удрать тебе, Александрова, не удастся.
Он потрепал Сеньку по щеке.
- А приглядеться - пожалуй, в самом деле что-то есть. У Фандорина губа не дура. - Опустил руку, пощупал Скорикову задницу. - На фундамент тощевата, но я мегрешками не брезгую. Надо будет тебя попробовать, Александрова. Если, конечно, от чахоточных откупишься.
И заржал, жеребец поганый.
Как только Смерть с ним, подлым, миловаться могла? Уж лучше бы, кажется, в петлю.
А ещё Сеньке стало жалко женщин, бедных. Каково им на свете жить, когда все мужчины сволочи и паскудники?
И что всё-таки такое "фандорин"?


Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.